Власти Ирана обвинили участников протестов в применении оружия и пообещали жёсткий ответ. Официальный Тегеран заявляет, что среди демонстрантов якобы действуют «вооружённые элементы», которые, по версии силовиков, несут ответственность за насилие на улицах и атаки на государственную инфраструктуру. На этом основании силовые структуры получили политический карт-бланш на ещё более жёсткое подавление выступлений.
По словам представителей иранского руководства, протесты уже «вышли за рамки мирных акций» и «переросли в угрозу национальной безопасности». В публичных заявлениях высокопоставленные чиновники и командиры сил безопасности подчёркивают, что «терпение государства не безгранично» и что все, кто, как утверждается, выходит на улицу с оружием, «будут нейтрализованы и привлечены к ответственности». Под «ответственностью» в иранском контексте часто подразумевают не только уголовное преследование, но и применение боевого оружия во время подавления протестов.
Официальная риторика строится вокруг тезиса о том, что протесты якобы организованы «враждебными силами» — как внутренними, так и внешними. Власти утверждают, что среди демонстрантов действуют «подготовленные группы», вооружённые огнестрельным оружием, ножами и самодельными взрывными устройствами. Эти группы, по версии Тегерана, якобы используют массовые выступления как прикрытие для нападений на полицейские участки, административные здания и объекты критически важной инфраструктуры.
Подобная подача выгодна государству сразу по нескольким причинам. Во-первых, обвинения в вооружённости протестующих позволяют представить протесты не как социальное или политическое недовольство, а как угрозу безопасности и «террористическую деятельность». Во-вторых, это создаёт юридическое и моральное обоснование для применения максимальной силы, включая армию, спецподразделения, массовые задержания и ускоренные судебные процессы. В-третьих, такая риторика направлена на запугивание самих протестующих и размывание общественной поддержки выступлений.
При этом независимой проверки заявлений о массовом применении оружия протестующими практически нет: доступ к информации жёстко контролируется, работа журналистов и правозащитников ограничивается, интернет в ряде регионов периодически отключается или сильно замедляется. Это позволяет властям формировать монопольную картину происходящего, в которой любая вспышка насилия автоматически приписывается «вооружённым мятежникам», а не возможным чрезмерным действиям силовиков.
Иранские силовые структуры в публичных выступлениях подчеркивают, что «различают» мирных демонстрантов и тех, кто якобы берет в руки оружие. Однако на деле границы между этими категориями размыты: в условиях массовых акций и хаотичных задержаний далеко не всегда понятно, кто именно и в чём обвиняется. Правозащитные организации неоднократно сообщали, что под предлогом борьбы с «вооружёнными элементами» задерживаются обычные участники протестов, гражданские активисты, студенты и даже случайные прохожие.
Заявления о «вооружённых протестующих» традиционно сопровождаются демонстрацией изъятого оружия и боеприпасов на государственных телеканалах. Силовики показывают кадры с пистолетами, автоматами, патронами и элементами самодельных бомб, утверждая, что всё это якобы принадлежало задержанным участникам акций. При этом редко предоставляются доказательства того, в каких обстоятельствах эти предметы были обнаружены, кому именно принадлежали и есть ли связь между изъятым оружием и массовыми демонстрациями.
Важную роль в этой информационной стратегии играет язык. В официальных заявлениях протестующих всё чаще называют не «демонстрантами» или «недовольными гражданами», а «мятежниками», «подрывными элементами» или даже «наёмниками». Такая лексика переводит протест из политической плоскости в уголовно-военную, создавая у части населения ощущение, что государство ведёт борьбу не с собственными гражданами, а с организованной угрозой, близкой к боевикам или террористам.
Не менее показательно и обещание, что «с ними будет покончено» или «они будут сурово наказаны». Подобные формулировки намеренно оставляют пространство для двусмысленности: они могут обозначать как длительные сроки заключения, так и внесудебное насилие. В условиях, где судебная система тесно связана с силовыми структурами, а политические дела рассматриваются в особом порядке, это создаёт атмосферу страха и неопределённости для любого, кто задумывается о выходе на улицу.
Обострение риторики Тегерана по отношению к протестующим обычно связано с расширением географии и масштабов выступлений. Чем больше людей выходит на улицы и чем дольше сохраняется напряжённость, тем активнее власти прибегают к обвинениям в вооружённости и внешнем вмешательстве. Это даёт возможность объяснить широкое недовольство не внутренними проблемами — экономическими, социальными, политическими, — а деятельностью «провокаторов», которые будто бы используют реальные сложности граждан лишь как повод для дестабилизации.
Исторический опыт Ирана показывает, что подобный сценарий повторяется из раза в раз. В периоды крупных протестов силовики и официальные лица практически всегда заявляют о наличии «вооружённых групп», о «нападениях на полицейских» и о «заговоре иностранных разведок». После этого следуют волны арестов, закрытые судебные процессы и жёсткие приговоры. Одновременно власти стараются продемонстрировать контроль над ситуацией, сообщая о «задержании лидеров мятежников» и «ликвидации террористических ячеек».
Важно понимать, что подобные обвинения работают и как сигнал вовнутрь силовых структур. Когда высшее руководство прямо говорит, что протесты — это не политика, а «вооружённый мятеж», полицейские, военные и сотрудники спецслужб получают психологическое обоснование для применения силы, включая огнестрельное оружие. В такой логике любой протестующий потенциально воспринимается как враг, а не как гражданин, отстаивающий свои права.
На международной арене подобная риторика Тегерана вызывает критику. Правозащитные организации и некоторые государства выражают обеспокоенность чрезмерным применением силы, массовыми задержаниями и сообщениями о гибели протестующих. Однако иранские власти в ответ утверждают, что защищают страну от «террористов» и «внешнего заговора» и не намерены позволять «анархии» разруши́ть государственные институты. Это противостояние интерпретаций — «борьба с мятежниками» против «подавления мирных протестов» — становится ключевым элементом того, как мир воспринимает происходящее в Иране.
Для самих протестующих подобные обвинения несут двойной риск. С одной стороны, усиливается опасность физического насилия и арестов. С другой — часть общества, не участвующая в акциях, может начать верить официальной версии и дистанцироваться от протестного движения, опасаясь связать себя с тем, что государство называет «вооружённым мятежом». В условиях, когда информационное поле во многом контролируется, у властей больше возможностей задавать тон и рамки общественной дискуссии.
Тегеран, обвиняя демонстрантов в вооружённости и обещая «разобраться с ними», фактически делает ставку на стратегию запугивания и силового доминирования. Вместо того чтобы отвечать на коренные причины недовольства — от экономического кризиса и безработицы до политических ограничений и социальных конфликтов, — власть концентрируется на подавлении симптомов. Такая тактика может временно снизить накал на улицах, но создаёт предпосылки для новых волн протеста в будущем, когда накопившееся напряжение вновь выльется в массовые выступления.
В долгосрочной перспективе подобная политика лишь углубляет пропасть между государством и частью общества. Чем чаще власти описывают собственных граждан языком военной угрозы и «внутреннего врага», тем сложнее становится диалог и поиск мирных решений. Обвинения в вооружённости протестующих и обещания «жёстко разобраться» с ними — это не только инструмент текущего подавления, но и сигнал того, что власть по-прежнему делает выбор в пользу силы, а не переговоров и реформ.
