Выжившая после насилия со стороны Джеффри Эпштейна рассказала, что женщины, которые привели её к миллиардеру, смеялись и шутили, пока она подвергалась сексуальному насилию на его частном самолёте. По её словам, именно они сыграли ключевую роль в том, чтобы сломать её сопротивление, создать иллюзию безопасности и нормальности происходящего, а затем превратить её в «ещё одну девочку в системе».
По свидетельству женщины, вербовка началась предсказуемо безобидно: обещание лёгкого заработка, «элитной работы», путешествий и знакомства с влиятельными людьми. Первые встречи проходили в дружелюбной, почти доверительной атмосфере. Вербовщицы — взрослые женщины, внешне уверенные, ухоженные, общительные — представлялись как наставницы, помощницы, «проводницы» в мир роскоши. Они подчёркивали, что «ничего плохого не случится», а любые тревоги девушки называли излишней мнительностью.
Критический момент наступил, когда её впервые пригласили полететь на частном самолёте Эпштейна. По словам выжившей, сам факт перелёта на дорогом бизнес-джете казался подтверждением того, что всё легально и безопасно: «Ты смотришь вокруг, видишь кожу, хрусталь, обслуживание, и мозг отказывается верить, что в такой обстановке может происходить преступление». Женщины, которые сопровождали её, активно поддерживали эту иллюзию. Они шутили, рассказывали истории о «великих возможностях», которые откроются после знакомства с хозяином самолёта.
Именно на борту, по её словам, произошёл один из самых травматичных эпизодов. Она вспоминает, что сначала всё выглядело как «обычный» частный перелёт, но обстановка стремительно изменилась, когда Эпштейн потребовал, чтобы она перешла в отдельную часть салона. Девушка пыталась сопротивляться, но столкнулась не с поддержкой, а с циничной реакцией сопровождающих её женщин. «Они смотрели и смеялись, — рассказывает она. — Одна сказала: “Не драматизируй, расслабься, ты ещё спасибо скажешь”. Их смех делал всё ещё более унизительным. Казалось, что если они не видят в этом проблемы, значит, мне самой нельзя верить своим ощущениям».
По словам пострадавшей, именно смех и показное равнодушие вербовщиц стали для неё самым тяжёлым элементом опыта. Насилие можно назвать преступлением, есть очевидный виновник. Но когда в роли свидетелей и одновременно участниц происходящего выступают женщины, которые до этого играли роль подруг и наставниц, психика испытывает двойной удар. «Я ждала, что хотя бы одна из них скажет “стоп”, — вспоминает она. — Но вместо этого они подталкивали меня, говорили: “Все через это проходят, так надо”. В какой-то момент я перестала бороться, потому что поняла: я одна, а их много».
Пострадавшая подчёркивает, что участие женщин в системе эксплуатации не делает насилие менее жестоким, но существенно усложняет осознание и последующее восстановление. Общество часто воспринимает женщин исключительно как потенциальных жертв, и очень неохотно принимает реальность, в которой они могут быть активными соучастницами и организаторками преступлений. В случае Эпштейна это привело к тому, что на ранних этапах расследований к свидетельствам о роли женских фигур — помощниц, вербовщиц, секретарей — относились с недоверием, будто это «слишком неправдоподобно».
Сама выжившая говорит, что долгое время не могла даже назвать этих женщин преступницами. В её голове жила версия, что они «тоже жертвы», «тоже загнаны в систему», и признание их соучастия казалось предательством. Только много лет спустя, уже в работе с психологами, она начала говорить: «Они не просто молчали. Они помогали, организовывали, смеялись, убеждали. Они знали, что делают». По её словам, смех во время насилия стал символом полного обесценивания её как личности: «Это был сигнал: ты — не человек, ты — вещь, услуга, ресурс».
Особую роль, по её рассказу, играла нормализация происходящего. Женщины-вербовщицы использовали язык, который минимизировал и высмеивал саму идею о насилии. Сексуальное принуждение они называли «встречами», «сеансами», «частными услугами», а любую попытку отказа — «капризом» или «детской реакцией». Это сочеталось с постоянными сравнениями: «Посмотри, сколько девочек хотят сюда попасть», «Ты ещё в лучшем положении, тебя хотя бы заметили». Такая риторика ломает базовое чувство границ и создаёт ощущение, что сопротивление — не только бесполезно, но и «стыдно».
Она также вспоминает, что после перелётов и эпизодов на борту самолёта её учили молчать и «не драматизировать». Любая эмоциональная реакция — слёзы, страх, паника — встречались с холодной иронией: «Ты же знала, на что идёшь», «Сейчас поплачешь, а потом привыкнешь». Постепенно, по её словам, формировалась выученная беспомощность: когда ты понимаешь, что никакая эмоция не меняет реальность, и начинаешь отключать чувства, чтобы просто выжить.
Роль роскоши и статусности в этой системе тоже оказалась важной. Частный самолёт, закрытые виллы, отсутствие контроля извне — всё это делало происходящее невидимым для общества и одновременно служило инструментом давления. Жертве внушали: «Ты находишься там, где мечтают оказаться миллионы. Ты не имеешь права жаловаться». Подобная подмена ценностей превращала преступление в якобы «плату» за привилегированный доступ к миру денег и власти.
Эксперты по насилию и травме отмечают, что случаи, в которых в качестве вербовщиков и «надсмотрщиков» выступают женщины, нередко вызывают у пострадавших ещё более сложные психические последствия. Это связано с тем, что в культурной памяти женщины часто ассоциируются с безопасностью, заботой, материнством. Когда именно от женщины исходит предательство и циничное участие в эксплуатации, у жертвы рушатся не только личные доверительные связи, но и базовые представления о том, как устроен мир и на кого вообще можно опираться.
Пострадавшая подчёркивает, что молчала долгие годы не только из-за страха перед мощной сетью влияния Эпштейна, но и из-за стыда за собственную «несообразительность»: «Я обвиняла себя. Думала: как я могла поверить им? Как могла сесть в этот самолёт? Но правда в том, что всё было выстроено так, чтобы ты не распознала опасность». По её словам, сейчас, оглядываясь назад, она ясно видит, как тщательно была отработана каждая деталь — от вербовки и постепенного привыкания к «серой зоне» до циничного смеха, который подавлял любую попытку сопротивления.
Отдельно она говорит о необходимости пересмотреть отношение к фигуре «женщины-вербовщицы» в обществе и судебной практике. По её мнению, важно признать, что участие женщин в таких системах не является ни смягчающим обстоятельством, ни объяснением их вины через собственную травму: «Можно одновременно признавать, что некоторые из них тоже жили в страхе и зависимости, и в то же время называть вещи своими именами: они приводили туда других девочек, видели насилие и не останавливали его».
С точки зрения правосудия, подобные свидетельства заставляют задавать неприятные, но принципиально важные вопросы. Почему люди, чьи имена фигурировали как организаторы и участники схемы, долгие годы оставались вне серьёзных последствий? Почему в коллективном обсуждении дела акцент делался преимущественно на фигуре одного мужчины, тогда как многочисленные помощники, секретари, «подруги», «ассистентки», сопровождавшие молодых девушек, оставались в тени? Ответ на эти вопросы критичен не только для оценки прошлого, но и для предотвращения похожих схем в будущем.
Многие специалисты по травме отмечают, что истории, подобные этой, важно слышать в деталях — именно потому, что они показывают: насилие редко выглядит как внезапное нападение в тёмном переулке. Гораздо чаще это тщательно выстроенная система, в которой используются харизма, деньги, статус, псевдозабота и участие других людей — в том числе женщин — для создания замкнутого мира, где жертве кажется, что «так и должно быть». Осознание этой реальности — ключ к тому, чтобы перестать обвинять пострадавших в том, что они «не ушли раньше», и начать спрашивать: кто и как лишал их такой возможности.
Сама выжившая сегодня участвует в публичных и закрытых встречах с другими пострадавшими от сексуального насилия. Она подчёркивает, что главное для неё — вернуть себе голос, который у неё отняли в тот самый момент, когда её крики и слёзы стали предметом чужих шуток. «Они смеялись, когда мне было страшно, — говорит она. — Я говорю вслух именно об этом, потому что их смех был частью насилия. И пока мы не назовём это своим именем, такие системы будут продолжать существовать».
По её словам, путь к восстановлению оказался долгим и неоднозначным. Сначала потребовалось отделить собственную ценность от того, что с ней делали: «Долгое время я верила, что если со мной так обошлись, значит, я этого стоила. Сейчас я знаю, что это ложь. Моё “нет” было правильным, даже если его проигнорировали». Важной частью процесса стало принятие факта: виноваты не те, кто не смог убежать, а те, кто создавал условия, где убежать было почти невозможно.
История этой женщины — не единичный эпизод, а фрагмент большей картины, в которой эксплуатация, власть и циничное участие окружающих сплетены в единую систему. И чем внимательнее общество будет всматриваться в такие свидетельства, тем меньше шансов у подобных схем оставаться безнаказанными под прикрытием денег, статуса и насмешливого смеха тех, кто предпочёл быть не свидетелями, а соучастниками.
